Вишневский В.В. «Говорят свидетели, говорят очевидцы». Очерк

30 января 1946 г.

Российский государственный архив литературы и искусства

Ф. 1038. Оп. 2. Д. 225. Л. 2–8.

Подлинник. Машинопись с правкой [автора].

Опубл. в газете «Правда» 1 февраля 1946 г.

Указатели и теги

Именной указатель

Французский энтомолог русского происхождения, начальник одной из лабораторий Пастеровского института в Париже (1943). В годы Второй мировой войны был участником агентурной сети Prosper Network (Париж). Бывший узник Бухенвальда. Свидетель на Нюрнбергском процессе.

Гражданин Испании, каталонец. Фоторепортер. Воевал в испанской республиканской армии, попал в плен в 1940 г. Содержался в Маутхаузене до освобождения в мае 1945 г. Свидетель на Нюрнбергском процессе.

Французский политик, деятель Международного демократического женского движения, генеральный секретарь Международной демократической федерации женщин (1945–1954). Во время оккупации Франции принимала участие в акциях Движения Сопротивления. Была арестована в 1942 г., передана для допросов гестапо, после чего помещена в концлагерь Освенцим, затем переведена в Равенсбрюк, где находилась до конца Второй мировой войны. Свидетель на Нюрнбергском процессе.

Писатель, киносценарист, драматург, журналист, военный корреспондент, автор очерков о Нюрнбергском процессе

Геринг Герман (Hermann Wilhelm Göring) – рейхсминистр авиации, рейхсмаршал Великогерманского рейха, генерал пехоты и генерал земельной полиции.

Йодль Альфред (Alfred Josef Ferdinand Jodl) – начальник штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта, генерал-полковник.

Норвежский юрист, бизнесмен. В годы Второй мировой войны был участником норвежского сопротивления. 29 ноября 1941 г. арестован и заключен в тюрьму, бывший узник концлагерей. Свидетель на Нюрнбергском процессе.

Кейтель Вильгельм (Wilhelm Bodewin Johann Gustav Keitel) – начальник штаба Верховного командования вермахта (1938–1945), генерал-фельдмаршал.

В 1940–1949 гг. главный редактор газеты «Правда»
Французский военнопленный. Свидетель на Нюрнбергском процессе.

Руденко Р.А. – советский государственный деятель, Действительный государственный советник юстиции (1953), Генеральный прокурор СССР (1953–1981), Герой Социалистического Труда (1972), член ЦК КПСС (с 1961). Главный обвинитель Международного Военного Трибунала от СССР.

Советский партийный и государственный деятель, журналист. В период Второй мировой войны – и.о. ответственного руководителя (с июня 1937), ответственный руководитель (декабрь 1939 – июнь 1943) ТАСС; сотрудник редакции газеты «Правда» (с 1943).

          Москва – редакция «Правды»
          Поспелову

          Иностранный отдел – Хавинсону

Передаю свой шестнадцатый очерк о двух наиболее напряженных днях заседаний Трибунала. Подобного напряжения на заседаниях не было со дня показа американского фильма о концлагерях. На узле по поводу этих двух заседаний максимальное количество международных передач. Федин посылает в «Известия» параллельно со мной очерк.

Очерк. За ряд недель это были два очень напряженных, волнующих дня. На 86-м и 87-м заседаниях Международного Военного Трибунала выступали свидетели борющейся Европы – французская коммунистка и депутатка Мари Вайян Кутюрье, бывший боец испанских республиканских бригад Франсуа Буа, участник норвежского сопротивления юрист Каппелен, пять раз пытавшийся бежать из германского плена лейтенант пехоты Поль Розер и начальник одной из лабораторий Пастеровского института в Париже доктор Балаховский.

Всем в зале отчетливо слышно, как Мари Вайян Кутюрье, подняв руку в гражданской клятве, ровно говорит: «Я клянусь говорить без ненависти и страха, говорить всю правду, только правду». На груди у нее узкая красная ленточка ордена Почетного Легиона. Свидетельница была арестована 9 февраля 1942 года эсэсовскими властями и почти сразу же была передана в руки гестапо. Ее предупредили, что в распоряжении гестапо есть еще «худшие средства, чем те, которые могут заставить человека умереть»… Рядом с Мари Вайян Кутюрье в других камерах погибли ее друзья, лучшие представители французской интеллигенции. Погибал один ученый. Когда к нему жена пришла проститься, он сказал ей: «Я не могу тебя обнять, потому что я не могу двинуть руками».

Мари Вайян Кутюрье была выслана в один из самых убийственных немецких лагерей на востоке – в Освенцим. Эшелон, который сюда направлялся, охраняли строевые солдаты «Вермахта», кадровой германской армии. Издеваясь, они говорили заключенным: « Вы не знаете, куда вы попали, не думайте, что вы отсюда выберетесь». Плотно набитые женщинами вагоны были запломбированы. В пути не давали женщинам ни пищи, ни питья. Француженки все-таки пели «Марсельезу». В лагере их погнали под ледяной душ, бросали им грязную вшивую одежду и каждой, на левой руке, вытатуировали ее номер. Женщин бросили затем на деревянные нары и в полчетвертого утра следующего дня их погнали с ревом, ударяя прикладами, на работу. Женщины должны были копать канавы на болоте.

В бараках и в поле валялись ослабевшие и умирающие. Полчища крыс пожирали их тела. Время от времени мимо бараков проходили грузовики, направляющиеся к газовым камерам. Многие женщины, чтобы не попасть в эти камеры, предпочитали работать до полного изнеможения и погибать в поле, под открытым небом. Время от времени целые группы женщин подвергались стерилизации. Беременных женщин оперировали, а новорожденных тут же уничтожали. Был период, когда было разрешено сохранить младенцев, затем пришел приказ, отменяющий это распоряжение. Грудных детей свезли в газовую камеру.

Свидетельница рассказывает обо всем этом точно, ясно и просто – и в зале стоит тишина мертвая. И когда потом один из немецких защитников холодно, в упор спрашивает свидетельницу: «Почему же вы остались живы, почему вы уцелели? Вы неплохо выглядите». Я вижу, как люди сдвинулись с места, движимые возмущением и протестом. Я видел, как у людей сжались кулаки.

У свидетельской трибуны встает Франсуа Буа. Это молодой, крепкий, хорошего роста человек. Ему пришлось пережить ужасы Маутхаузенского лагеря. Это тот лагерь, где заключенных сбрасывали с сорокаметровой скалы. Свидетель рассказывает о всем том, что он мог видеть. Он говорит о том, как они, заключенные, мечтали, страстно мечтали когда-нибудь, – если им удастся выжить, – рассказать людям о том, что пришлось видеть на этих немецких фабриках смерти, или мельницах смерти, или, как их еще там называли… И неподвижно, уставив взор в пространство, не поворачивая голову ни к суду, ник обвинению, ни к подсудимым, боец Франсуа, сражавшийся десять лет тому назад против этих же фашистов в Испании, говорит:

«К нам однажды пригнали до семи тысяч русских. Ни к кому немцы не относились с такой ненавистью и злобой, как к русским… перед тем, как уничтожить русских, их заставили побриться, принять лучший вид… И затем их сфотографировали на легкой работе. Снимки были отосланы в Берлин, а затем русских стали уничтожать. Из всей партии в семь тысяч человек осталось только тридцать…» Свидетель умолкает и потом он делает заявление, которое потрясло многих в зале.

Он говорит о том, что он сохранил фотографию этих последних тридцати русских… Надо понять, что это значит, когда немцы уничтожали любого за одно неосторожно сказанное слово, за косо брошенный взгляд… А вот этот свидетель, простой сын народа, десять лет тому назад отозвавшийся на зов правды и свободы, – он пронес через все опасности и препятствия необыкновенный документ – снимок своих русских братьев… У трибуны обвинения советский прокурор генерал-лейтенант Руденко… Он спрашивает относительно снимка. Я вижу, как начинает волноваться Франсуа Буа. Вы должны хорошо понять то, что происходит: свидетеля вводят в зал, где сотни людей. Он, естественно, чувствует себя не ориентированным, смущенным. Его, как и каждого, ослепляют потоки света, льющиеся из огромных ослепляющих ламп. Свидетель не знает – кто, где сидит. Его движения до известной степени скованны, так как он должен быть все время у микрофона. И вот он среди всего этого слышит голос страны, для которой он сберег свой документ, свой дар. Документ, размноженный в ряде экземпляров, предъявлен суду. Мне видно, как судьи рассматривают эту фотографию. Документ передан защите и мне видно, как вытягиваются шеи подсудимых, – Геринг и прочие пытаются тоже рассмотреть эту фотографию.

Вот она и в наших руках. На снегу, совершенно донага раздетые, стоят тридцать красноармейцев. Они неописуемо худы. Выпирают их ребра. Из темных глазниц смотрят глаза, в которых еще горит огонь. Люди стоят на поверке, на десятиградусном морозе, босыми подошвами на снегу и на льду. Но это русские. Они и здесь хранят строевую выправку. Они знают, что они будут уничтожены. Им недолго осталось жить. Ни один из них не выказывает ни тени покорности, униженности.

Я вижу, как высунулся со скамьи Геринг и долго разглядывает эту фотографию. Я вижу, как стараются сохранить спокойный, «приличный» вид немецкие защитники. Не всем это удается. Они стараются быстрее передать фотографию соседям.

И тогда Франсуа Буа подымает голос: «Я хочу говорить. Пусть меня слушают русские!..» И все, что скопилось на душе у этого человека – прорывается у него. Он смотрит на русских в зале. Он увидел – где они.

Ни один человек не перебил выступления Франсуа Буа.

Медленно открывается дверь в глубине зала за стеклянными перегородками, где сидят переводчики четырех наций. К свидетельской трибуне, хромая, подходит норвежец – юрист Каппелен. Он очень бледен. Он очень спокоен и порой кажется, что он отрешен от всего происходящего вокруг. Он садится. Рядом с ним садится человек, помогающий ему. Полуобернувшись к суду и ответив на первые формальные вопросы, норвежец рассказывает историю своих трех и трех с четвертью лет, проведенных в камерах гестапо и в нескольких концлагерях Германии. Представитель французского обвинения вслушивается и перестает задавать вопросы. Медленно никнут подсудимые и медленно никнет защита. Папен закрывает лицо рукой. Видно, как дрожат и временами сжимаются его пальцы… Норвежец ни разу не возвысил голос. Он рассказывает о том, как его выспрашивали в Гестапо, как ему угрожали, как его били и как он в течение одного допроса по три – четыре раза терял сознание… Рассказывает о том, как ему вырвали с кровью и кусками кожи волосы на голове – и вы смотрите на этот странно побелевший обнаженный череп, где нет волос и где под тонкой кожей пульсируют вены. Свидетель рассказывает о том, как его зажимали в пыточные металлические аппараты, – о том, как была парализована вся правая часть его тела, о том, как в результате избиений и расстройства зрительных нервных центров у него появилось «второе зрение»… «Допрашивающий гестаповец казался мне двумя гестаповцами».

Норвежец говорил тихо. За все время, а говорил он достаточно долго, он сделал лишь три – четыре пояснительных жеста и какое-то стеснительное, скромное выражение появилось на его лице, чуть повернутом к судьям. Он извинялся за их жестокость. Он только раз или два холодно, угрюмо посмотрел на подсудимых – на Геринга, который создал гестапо, на Фрика, который был министром внутренних дел, и на других.

В зале было тихо – так тихо, как не было никогда за все время, за все восемьдесят семь заседаний. Плакали многие. Мне показалось, что совершенно затих стук стенографических аппаратов. Перед лицом трагедии, люди сжимались и затихали. Согнувшись, устремившись вперед, записывали каждую деталь десятки журналистов и радиокорреспондентов. Голосом норвежца говорила исстрадавшаяся Европа, – исстрадавшаяся, но ни на минуту не принявшая немцев, нацистов.

Тихо закрывается дверь за норвежцем, который уходит, молча кланяясь суду. У свидетельской трибуны занимает место француз. Это лейтенант пехоты. Нельзя оторвать взгляда от этого мужественного лица, от этой фигуры, особенно от его глаз. Вернее даже это не глаза, а это два черных, страдальческих пятна. Этот офицер пытался пять раз бежать из лагерей. Он отказался работать на немцев. И тогда стали его гонять из лагеря в лагерь, из штрафной команды в другую. Немцы требовали, чтобы он взял в руки лопату или кирку. Француз твердил: «Нон, – нет»… Его превращали в кровавый кусок мяса и снова спрашивали и он твердил снова: «Нон». Когда это распухшее, окровавленное тело вновь приобретало способность двигаться, мыслить – вновь возникали планы сопротивления и бегства. Француза гнали на восток, в лагерь уничтожения к французскому лагерю – для устрашения – вплотную приводили пленных русских и творили с ними такие вещи, что, – как признает свидетель, – французы не выдерживали и кричали от ужаса.

…Мне видно, как злобно кривится старческий рот Кейтеля. Мне видно, как ниже и ниже опускает голову Геринг. Мне видно, как нарочно, демонстративно снимает наушники Йодль… А судьи обвинения, а все присутствующие слушают французского лейтенанта, – этого сильного, широкоплечего воина… Он говорит с такой силой, что не выдерживает даже один из защитников и, пытаясь устроить очередную, какую-то формальную штучку, к чему-то прицепиться – немец все же говорит, что он «полон уважения к патриоту…» – Эх, это запоздалое уважение, за которым сейчас же следуют очередные попытки сбить или запутать свидетеля.

…У трибуны заведующий одной из лабораторий Пастеровского Парижского института. Это французский врач. Он чем-то напоминает – фигурой, силой, спокойствием, только что выступавшего лейтенанта. Врач подробно рассказывает о том, что творилось в Бухенвальдском лагере. Он рассказывает о засекреченных бараках, где врачи «Вермахта», – полностью подведомственные Кейтелю и врачи «Люфтваффе» (германской авиации), полностью подведомственные Герингу, а также врачи «СС» производили свои ужасающие опыты над людьми. Француз говорит о том, как фосфором причиняли мучительные ожоги русским пленным – для того, чтобы искать новые лекарства для германских летчиков, танкистов. Русские не давались, Это были самые упорные во всем лагере люди. Тогда эсэсовцы набрасывались на одного человека волчьей стаей и надевали на очередную жертву смирительную рубашку. В этом секретном бараке был специальный комплект смирительных рубах для тех, кого потом волокли, обжигали фосфором или делали двенадцать видов инъекций тифа, или проверяли новые препараты фирмы «И.Г. Фарбениндустри»… Я слушаю показания и наблюдаю за Герингом. Когда речь заходит об этих опытах, которые производились для его авиации – он в третий раз с начала процесса – буквально сгибается в дугу и опускает голову ниже пюпитра, который перед ним. Не нужно быть психологом, чтобы понять – Геринга так крючит, потому что это его прямая вина – все это уничтожение тысяч и тысяч людей во время всех этих «экспериментов». Его крючит потому что тут еще что-то недорасследовано и недорассказано. В этом не может быть ни малейших сомнений!

…Да, это были два очень напряженных дня.

Мне вспомнились тяжелые осенние, длинные дни сорок первого года и слова, сказанные великим Сталиным на снежном параде на Красной площади о великой миссии, которую должна была для спасения Европы выполнить наша армия. Эта миссия выполнена, и мы видим спасенных людей, спасенные народы, мы слушаем рассказ о муках и бедах, которые причинили им гитлеровцы. Мы видим и слышим тех, кто ждал нас, кто думал о нас, кто берег для нас свидетельства и о русских муках и страданиях, свидетельства о том, какую цену пришлось нам заплатить за выручку наших соратников и братьев в Европе.

И в эти два дня еще яснее стало – какая беда висела над всеми и как вопиюще вина нацистов, всей этой группы, сидящей вот здесь перед судом народов.

Всеволод Вишневский. Нюрнберг.

Дополняю: «Известия» получат материал завтра тоже.
 

30 января 1946 года.
Нюрнберг.